Настоящий

Это я… И я решил, что покажу тебе один из самых настоящих дней своей жизни. Раньше их было так много, но большинство из них уже давно смыли ежедневная рутина и каждодневные проблемы. Осколки памяти так сильно выгорели на Солнце, что я не уверен, смогу ли я собрать его таким же ярким, каким он был когда-то. Но Word уже открыт и пальцы уже нажимают нужные буквы…

В детстве утром я просыпался от знакомых запахов, которые сочились из кухни по коридору мимо ванны, перемешиваясь с летним свежим воздухом и упираясь в закрытую дверь моей спальни. Мама опять что-то вкусное пекла, жарила или варила, кажется, сегодня будут блины, а может гренки. Обычно я вставал самым последним, и меня сразу обнимала возня за дверью. Детский крики за окном впитывал в себя обрывки фраз и обрывки звуков: «Будить?!» Я укрывался с головой и прятал под  одеялом остатки своего сна. «Нет, не нужно, пусть ещё поспит»  Я ворчал, я злился, я накрывался подушкой и мечтал, а вдруг они забудут про меня, и можно подремать до вечера. «Так, всю жизнь просипит!» Я бы, конечно же, проспал так всю жизнь, если бы не этот батянин бас, который безжалостно уничтожал все шанс хорошо выспаться. А бывало, мне крупно везло, с самого утра надрывался кассетный плеер сестры и заваливал меня глупыми строчками дурацких песен: «Увози за сто морей и целуй меня везде, 18 мне уже». Я так «любил» его, потому что он был такой громкий: «Скажи, красавица, чего не нравится. Пойми, ведь я всего лишь на всего хочу тебе понравиться, тебе понравиться» Я так мечтал его разобрать, но сестра походу победила, ведь он до сих пор пылится где-то в старых коробках.

Я ворчал, я злился, я накрывался подушкой и мечтал о том, что мир забудет про меня, хотя бы ещё на пару часиков. Но телек орал на всю квартиру, вышвыривая в неё фразы утренних эфиров Первого канала: «…Скажи друзьям, скажи знакомым, для вас открыт наш тёплый дом, «пока все дома», «пока все дома», мы вас ждём…»

Иногда будил меня голос Макаревича: «Доброе утро, друзья, в эфире программа «Смак» и в гостях у меня сегодня, бла-бла, бла-бла» Позже я понял, что этот дядя в фартуке, оказывается, ещё нормально поёт, когда папа купил новую магнитолу в машину. Хотя поначалу трудно было разобрать, что это за новый поворот и почему никто никак не разберёт, что там за ним пропасть или взлёт, омут или брод?

Родился я в совсем странное время: когда-то безумный и несдержанный, XX век доживал свои последние дряхлые годы, откашливаясь голодовками, протестами и бесконечными застоями. А вмести с ним, задыхалось в агониях вчерашнее огромное и непобедимое государство, отчаянно царапая крышку гроба, пытаясь глотнуть ещё хоть не много свежего воздуха. Разборки, стрелки, спекулянты и торгаши, пока люди делили территории, пока старые заводы находили новых хозяев, я плакал ночами и не давал покоя родителям. Я учился говорить под звуки крушение старых традиций,  и учился ходить в суматохе образования новых государств. Это было давно, Курт Кобейн ещё и не думал пускать свинец себе в голову, а компания Microsoft делала свои первые не уверенные шаги.

После завтрака мне приходилась ещё пару часов сидеть дома, а дома в основном делать было нечего. Минуты растягивались, да и секунды были невообразимо огромными. Я мучился и не знал чем себя занять. Можно было, конечно, поиграть в тетрис.

Или убить питомца сестры, которого она растила несколько недель в тамагочи(его я тоже очень «обожал», ведь он пищал на всю квартиру по каждому поводу, то ему было скучно, то ему хотелось есть, то… о-о-о как же я его «обожал»… долбанный тамогочи…)

Но больше всего мне нравилось смотреть кассеты, их у меня было очень много. С самого утра, когда стихали кровопролитные бои за драгоценный пульт от «видика» и стратегическую позицию на диване, если везло и если сестра была повержена, то я пересматривал в сотый раз любимые фильмы с Джеки Чаном: «Кто я?», «Час Пик», «Доспехи Бога»; мультики: «Том и Джерри», «Тимон и Пумба», «Атлантида», «История игрушек».

Родителям  было очень весело, денег часто не хватало, а на черепную коробку всё время давил страх перед неизвестностью, но мы с сестрой об этом даже и не задумывались. Отец частенько был в командировках и шабашил по выходным, хотя маме жилось не легче, ведь у неё были очень талантливые дети. Пока она стирала и пылесосила, мыла кухню и поливала цветы, я ходил за ней, распевая песню «Спасибо за сына, спасибо за дочь», правда, мой кавер звучал на много круче, чем у Боярского: «СЫЫЫЫНДООЧЬ, спасибо за СЫНДОООЧЬ, СЫНДОООЧЬ!». Да, маме жилось совсем нелегко, мы с сестрой здорово её доставали. Не то что бы сильно, а очень сильно. Вот и когда она купила мне конструктор. Я упрямо не хотел с ним возиться, только грыз его и швырялся во всё подряд. Частички валялись по всему дому, за шкафом и за диваном. Папа наступал на них и обрывисто орал: «Су…бл..кто их раскидал!» Маме было совсем нелегко, однажды, она так сильно психанула, что собрала мне его, но я разобрал. Она собрала, я разобрал. Она собрала, я разобрал. Она собрала, я разобрал. Она собрала, я разобрал… Её нервы отважно не хотели сдавать позиций, но капитулировали, когда она склеила конструктор. Я очень разозлился на неё, ведь так не честно. Мои 20 кг веса и сила тяжести были за меня, и с криком «Шах и мат» я спрыгнул с кровати на долбанное Lego: надежды на спокойную жизни опять разлетелись по всей комнате.

Вырос я в рабочем районе Энергодара, правда, если присмотреться, то они походу все там рабочие. Наш был просто переполнен работниками тепловой станции. Да и мой папа тоже не исключение. Инженер-механик по образованию он трудился мастером на Гидроцехе (в туалете, кстати, несколько лет лежала толстенная «Эксплуатация и характеристики трактора Т-140» со странной нумерацией страниц после 2 сразу шла 40, а  после 50 сразу 90 и мне казалось, что книжка становится всё тоньше и тоньше, после каждого прочтения). Станция  хватала, пережёвывала и выплёвывала тысячи людей в день. Поглощая все человеческие силы и вышвыривая лишь замученные лица. Эти глаза и  эти уставшие взгляды, таили столько всего, в них можно было прочитать многое. Но я не уверен, что тогда ещё умел читать, хотя первые буквы мне уже начинали покоряться…  Река голодных работников, возвращающихся в уютные квартиры, выходила из берегов в 12(обед) и в 17.15(конец рабочего дня) и засыхала только  где-то аж в 7 вечера, хотя последние капли, задержавшиеся у своих станков и в своих кабинетов, могли  брести по двору  и в 8 и даже в 10.

Наш дом обступали переполненные 5-ти этажные общежития; народу было куча, от чего на улице  всё время что-то происходило. Вот дядя Миша со второго едет с рыбалки, а вот местный ханыга(мы называли его Сенсей) стилем кобра ползёт домой. Ближе к обеду, где-то в 11 или в 12, я всегда выходил на улицу, если, конечно, мы не ехали в село, где на адских помидорных плантациях, вкалывали всей семьёй день и ночь пол лета. Или если папа не забирал меня к себе на станцию. Я так любил, когда ему приходилось брать меня с собой. Это было круто: бесплатный аппарат с холодной газировкой, огромные тракторы, большие боксы и грязные запачканные работяги вместо воспитателей:

— Дениска, ты эту дрянь никогда не пей понял, гадость это всё, не смотри на дядек. Ваше здоровья мужики, хууу…
— Рыба!
— С..ка, Фёдорыч, не твой ход забери, бл.. свою доминошку назад!.. Ой, Дениска, закрой уши, не слушай дядек. Дядьки шутят.

Папа при нас матерился мало, он мог смачно выругаться только в 2 случаях. Если за рулём, и если… хотя про это позже. Так вот, где-то в 11 или в 12 я всегда выходил на улицу, а там меня уже ждала целая куча таких же, как я оболтусов.  Мы заходили друг за другом и собирались на лавочках под подъездом, которые всегда были точками отсчёта: с них всё начиналось и ими всё заканчивалось. Лавочки сторожили одинаковые бабушки: Фёдоровна, Пантелеевна, а 3 не помню, но мы называли их Терминатор, Ринго и Космонавт. Они могли целый день болтать: обсуждали, сколько стоила гречка, а сколько сахар, обсуждали внутреннею политику, внешнюю, но больше всего нас: «наркоманов» и «хулиганов», никого толку с нас не будет.

Мы коллекционировали всё подряд: плиточки, крышки, фантики, фишки, сделанные из пачек сигарет, киндер сюрпризы, наклейки(в моде были «Love is…», но мне они совсем не нравились). И обычно при встрече обменивались «повторками», а остальные разыгрывали разными способами. Ближе к  обеду, когда все дворовые проблемы  уже решены и делать было совсем нечего, мы выходили на охоту, разыскивая другие цивилизации на соседних улицах, прочёсывая крыши, стройки, подъезды и гаражи в поисках чего-то интересного, новой информации и новых слов. Тогда вместо «Google»-а были пацаны постарше. Мы задавали им кучу вопросов и в ответ слышали:
— Если переступить через лежащего человека, то он перестанет расти, а если перешагнуть обратно это нейтрализуется… (Я до сих пор говорю: «Эээй! Переступи обратно!»)
— В общем так, пацаны, если хотите что бы оса улетела, говорите: «Соль вода», только так что б она слышала…
— Говорят, в соседнем дворе, один мальчик умер, потому что проглотил жвачку… закупорка кишечника…

В те дни мы ели всё подряд от зелёных абрикосов (бебриков) до зелёных яблок, а любая боль внизу живота казалась  аппендицитом. Мы ели всё подряд, но самое желанное было мороженное (маржо), жвачка (Хуба-буба) и бутылочка холодной пепси, в крайнем случае инвайт (просто добавь воды) и плитка гемотогена. Я частенько думал, что когда выросту, то всю зарплату буду тратить только на жвачки. Вообще если нам везло, то кому-то давали немного денег, но это бывало редко. И после обеда иногда мы сдавали бутылки(15 коп. штука), а иногда шли на гаражи, по дороге отстреливаясь палками(пекалями и пестолями) от фашистов и других злодеев, тогда они были по всюду, спасать человечество приходилось  дома, во дворе, в лесу, на даче и на остановке. Гаражи кучковались недалеко от нашей улицы. Папа не разрешал мне туда ходить, но мы же ему не скажем, правда? На гаражах можно было поесть винограда(веника), найти и сдать немного метала. К тому же вы даже не представляете, сколько всего интересного там мог достать Андрюха(мой друг детства): баллончики с краской, сломанный  электродвигатель и старые провода…

Мы возвращались во двор, где-то в 3, а может и в 4, перебирали и делили добычу. Вечером на улицу выходили почти все дети: малые и старшики, девочки и  пацаны, с нашего дома и с соседних домов тоже. Все собирались примерно в одно время. Кое-когда мы катались на чьём-то велосипеде(велике). Если у вас не было велика, и если на нём пацаны постарше не уезжали куда-то на 40 минут,  то вы не знаете о страхе ничего. Кое-когда ловили «тарантулов». Кое-когда игрались игрушками( -Дай посмотреть. –Та не, мне мама не разрешает. – Та дай ты ещё наиграешься.  – Ладно, только в моих руках.)

Солнце лениво заползало за застывшие дома, тени размазывались по остывающему бетону, а в это время  мы могли устраивать драчки на песке, после которых песок был везде: в волосах, в кедах, в ушах и за пазухой. Как бы осторожно мы не боролись, всё равно заканчивались они всегда криками и рёвом. «Дииима!» До ночи мы могли играть  в футбол, в прятки(москаля), в квадрата, в лова, в Джонни, в 12 палочек, в мировуху и в сефоча. «Свеееета!» Темнота потихоньку перемешивалась с дневным светом, и всё меньше и меньше оставалось, кому отдавать пас. «Юююра!» Как сейчас помню, мамы отправляли нам смс-ки с балконов протяжным криком. «Саааша, дооомой!» Когда силы уже были на исходе, а мяча уже совсем не видно, мы садились на старые добрые лавочки или тёплые бордюры, и каждый ждал, пока громких сверчков, поющих на весь двор, перебьёт знакомый мамин голос.

Дома было тихо, свет горел только в зале и на кухне. Шумел чайник, гудели водопроводные трубы и гремела вода, заполняющая ванну. Я сидел за столом ел и как обычно слушал мамины нравоучения,  ведь пропустил обед и пропал куда-то на пол дня, голос её звучал спокойно и немного равнодушно, ведь мы оба понимали, что завтра всё повторится опять(- А если Андрюха спрыгнет с 5 этажа ты тоже прыгнешь?!…Мне всё равно как все остальные… Вот Эдик учится на 5-рки, а ты что?…) Усталость бежала по организму, и я ложился в горячую воду, которая почти сразу обжигала локти, коленки и живот, блин, опять их где-то ободрал. Мама мазала раны зелёнкой или йодом, а там где они не помогали, спасала «Звёздочка». В конце дня все вместе мы собирались у телевизора, гасили свет и смотрели вечерние эфиры: «Бригаду» (пам-пабам-пабам-па-ба-бам-пабам),  «Жди меня»,  «Что? Где? Когда?», «Солдатов», «Поле чудес», “Ментов”, а если повезёт и родители сегодня добрые, то даже «Запретную зону» или «Окна» (турудум – турудум… турудум – турудум… тум-тудум).По ящику могли идти какие-нибудь крутые фильмы с гнусавым переводом: «Рембо», «Судья Дредд» или «Вспомнить всё». Отец засыпал первый, лёжа на диване. Он  просто обожал бормотать во сне, перекрикивая голос телевизора, так что мамы закрывали соседним детям уши:

— Здравствуйте, в эфире программа “Время” и сегодня в программе…
— Михалыч, бл…, я ж 100 раз тебе говорил, нах…я, мне твой аккумулятор…
— И так уважаемые знатоки, что в чёрном ящике?
— Кардан… ёханый бабай…

Это было давно, башни-близнецы ещё надёжно подпирали небо, а станция МИР кружилась вокруг Земли.  От тех времён остались только старые шрамы. Мальчики уже совсем не мальчики и девочки уже совсем не девочки. Вчерашние дети, годами возятся в дочки матери, как сумасшедшие трясутся над вымышленными мирами и вымышленными проблемами: карьеры, учёбы и серьёзные отношения. Я оборачиваюсь назад и с каждым разом всё меньше и меньше верю, что всё это когда-то было со мной. Но иногда бывает, попадается под руку, какой-нибудь старый фильм или мелодия, как закаменелая кость динозавра, поднимает на поверхность кучу старых историй. Иногда собираемся со старыми друзьями, такими же археологами как я и начинаем раскопки, вспоминаем про всё то настоящее и драгоценное, что у нас было когда-то…

Збережено оригінальну орфографію та пунктуацію автора статті.

Денис Романович

Він не любить це слово, але друзі називають його Денчиком. Перше, що потрібно знати: Денис – не журналіст. Він творець, письменник в якомусь сенсі. Можна читати його тексти годину і тільки на шістдесят першій хвилині зрозуміти всю глибоку суть написаного. Володіє феноменальним вмінням зачепити кожного читача такими простими речами, як касетний плеєр, тетріс чи фанти з жувальних гумок. Може тижнями доводити бабусям біля під’їзду, що не все наше покоління – хулігани-алкоголіки-наркомани. Ніколи не пливе за течією, завжди в альтернативному руслі. За його простими, саркастичними, а іноді й пафосними фразами постійно приховано щось більше.

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься.